ПАССАЖИРЫ «ФИЛОСОФСКОГО ПАРОХОДА»

Особое место в истории «Русского Берлина» занимают пассажиры так называемого «философского парохода». Под ними понимают группу неугодных большевикам представителей российской научной интеллигенции, высланных из России осенью 1922 г. в организованном порядке. Факт прискорбный. Но есть обстоятельства, придающие этой акции оттенки, благодаря которым в ней открываются как неожиданно позитивные, так и отрицательные стороны, повлиявшие на дальнейшую судьбу героев этого исхода. Кое-кто из высланных даже стремился попасть в их список.

Этот текст лег в основу передачи радиостанции "Русский Берлин". Фонограмма ниже

Текст читает: Мария Кричевская

Автор: Александр Попов

Но сначала кое-что уточним. Во-первых, в операции участвовали не один, а два корабля: Oberbürgermeister Haken и Preussen. Они доставили из Петрограда в Германию около 160 человек.

  • Пароход
    Oberbürgermeister Haken /
    "Обербургомистр Хакен"

  • Памятная стела на месте, откуда отправлялись корабли

  • Пароход
    Preussen/
    "Пруссия"

Во-вторых, в число пассажиров входили не только российские философы. Среди них были также инженеры, литераторы, кооператоры, представители других профессий, хотя философов были наиболее заметны. И, наконец, в-третьих, высылка производилась не только морем, но и поездом. Последними в Берлин прибыли в декабре 1922 г. 60 человек из Грузии.

Письмо Ленина о высылке неугодных

Инициатором высылки был Ленин, предложивший в мае 1922 года заменить смертную казнь активным противникам советской власти изгнанием за границу. Троцкий с энтузиазмом и даже некоторым облегчением подхватил идею. В гражданской войне большевики победили и ни к чему было делать новым смертельным врагом интеллигенцию. Впоследствии Троцкий называл высылку примером «социалистической гуманности»: «Те элементы, которые мы высылаем или будем высылать, говорил он, потенциальные орудия в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений… все они окажутся военно-политической агентурой врага. И мы будем вынуждены расстрелять их по законам войны. Вот почему мы предпочитаем выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность…». По такой логике, насильственная эмиграция превращается в кампанию по спасению тогдашних вольнодумцев.

Теперь о порядке «исполнения приговора».  В прессе главенствует мнение, что процесс высылки был жестоким и бесчеловечным: арест,  затем насильственное заявление о добровольном выезде за границу, написанное под давлением обязательство под страхом смертной казни не возвращаться в Советскую Россию и, наконец, высылка с одним чемоданом и без средств к дальнейшему существованию. Это было так и не так.

Фёдор Степун

Правила отъезда были строгие, но на Руси, как известно, строгость законов умеряется необязательностью их исполнения. И здесь тогдашняя советская бюрократическая машина проявила себя очень своеобразно.

Федор Степун писал, что   изгнанникам было можно взять: «одно зимнее и одно летнее пальто, один костюм, по две штуки всякого белья, две денные рубашки, две ночные, две пары кальсон, две пары чулок. Золотые вещи, драгоценные камни, за исключением венчальных колец, были к вывозу запрещены; даже и нательные кресты надо было снимать с шеи. Разрешалось также взять небольшое количество валюты, примерно по 20 долларов на человека; но откуда ее взять, когда за хранение ее полагалась тюрьма, а в отдельных случаях даже и смертная казнь».

Михаил Осоргин

Все так! Но имевшие средства могли ехать с большими удобствами за свой счет, например, в каюте более высокого класса. Почему? Да потому, что этим изгнанники освобождали власти от забот и расходов по высылке. Громкое решение породило неожиданные проблемы, которые на могли решить даже в ЧК.

Вот какую либеральную, а где-то комическую, картину нарисовал высланный публицист Михаил Ильин (Осоргин): «Легко сказать — ехать, писал он. А виза? А паспорт? А транспорт? А иностранная валюта? Всесильное ГПУ оказалось бессильным помочь нашему «добровольному», в кавычках, выезду за пределы Родины… И вот высылаемым было предложено сорганизовать  рабочую группу с председателем, канцелярией, делегатами. Для разъездов был предоставлен автомобиль. По заявлению нашего представителя выдавали бумаги и документы, меняли в банке рубли на иностранную валюту, заготовляли красные паспорта для высылаемых и сопровождающих их родных. Среди нас были люди со старыми связями в деловом мире, они смогли добиться отдельного вагона в Петербурге, причем ГПУ просило прихватить его наблюдателя и его устроили в соседнем вагоне. В Петербурге сняли отель, кое-как успели заарендовать все классные места на уходящем в Штеттин немецком пароходе. Советская машина по тем временам не была приспособлена к таким предприятиям. Боясь, что всю эту сложность заменят простой нашей «ликвидацией», мы торопились и ждали дня отъезда; а пока приходилось как-то жить, добывать съестные припасы, продавать свое имущество, чтобы было с чем приехать в Германию».

Глеб Струве

Возможность распродажи имущества сумму подтверждает и Глеб Струве, который оказался свидетелем прибытия в Берлин пассажиров «философского парохода».

Сам Струве раннее перебрался в Финляндию по фальшивому паспорту. В письме брату Петру он пишет: «Материально они -  семья Франков - более менее обеспечены, так как продали все свое достояние, включая библиотеку, и купили – кто американскую, кто английскую валюту. Поэтому за время путешествия они успели вдвое разбогатеть благодаря инфляции».

Любопытные выдержки из письма в Берлин религиозного философа Бориса Вышеславцева приводит редактор журнала «Скепсис» Нина Дмитриева.

«Я собираюсь из России уехать и слышал, что Вы организуете университет в Берлине. Если да, то имейте меня в виду… Вы спасаете этим живое воплощение остатков русской культуры для будущего, помимо спасения живого приятеля. Жизнь здесь физически очень поправилась, но нравственно невыносима для людей нашего миросозерцания и наших вкусов. Едва ли в Берлине Вы можете есть икру, осетрину и ветчину и тетерок и пить великолепное вино всех сортов. А мы это можем иногда, хотя я нигде не служу и существую фантастически, пока еще прошлогодними авторскими гонорарами и случайными доходами. Зарабатывать здесь можно много и жить материально великолепно, но – безвкусно, среди чужой нации, в духовной пустоте, в мерзости нравственного запустения. Если можете, спасите меня отсюда». Как видим, уважаемый профессор добровольно очень старался поспеть к отъезду. 

Николай Бердяев (слева) и Иван Ильин на борту парохода.
Рисунок И. Матусевича, 1922

Есть и другая версия, объясняющая происходившее банальной необходимостью «освободить места». Об этом писал, никуда не высылавшийся, но осужденный в 1930 г. на пять лет лагерей историкПреферансов. «Советская власть готовила свою интеллигенцию. Положение старой интеллигенции было безнадежным даже, когда он хотела добросовестно работать с советской властью... Следуя диалектике кадрового процесса на смену старым, беспартийным интеллигентам шли люди с новым мировоззрением... Старой интеллигенции все равно приходилось уходить...»

В первоначальный список входили 195 человек. Но более 30 из них «отмолили» различные советские организации и просто высокопоставленные большевики. В результате список сократился до 160 человек. Остальных было решено либо больше не  тревожить (во всяком случае до поры), либо отправить в отдаленные  губернии России, чаще туда, где их профессиональные знания могли принести максимальную пользу. Например, медицинских работников «выслали» в голодающие районы России.

Один из списков высылаемых

Ведущие русские ученые - Николай Александрович Бердяев, Иван Александрович Ильин, Семен Людвигович Франк – обосновались в немецкой столице. По их инициативе,  при поддержке профессора слависта Отто Хёча, германского правительства и Лиги Наций в Берлине в феврале 1923 г. был открыт Русский научный институт. Аудитории учебного заведения расположились на Schinkelplatz, 6 и Luisenstrasse, 31а. К апрелю на три факультета и несколько эпизодических курсов был зачислен 581 студент.

Бердяев работал в Берлине до 1924 г. За это время у него вышло здесь несколько печатных работ В эти годы он знакомится с немецкими философами Шелером, Кайзерлингом и Шпенглером.

Иван Ильин продержался в Берлине до 1938 г., но еще в 1934 г. был уволен с работы, став неугоден гестапо, хотя в некоторых своих работах поначалу определял фашизм как неизбежную и «здоровую» реакцию на большевизм. До 1937 г. жил в Германии и Семен Франк

Многие изгнанники продолжали за рубежом заниматься своей профессиональной деятельностью и добились немалых успехов. Кому-то пришлось сменить профессию. Но что стало бы с ними  останься они в России, когда по стране покатилось колесо красного террора? «Высылка была делом Троцкого, писал вице-председатель берлинского Союза русских писателей и журналистов Борис Зайцев, но это дало им возможность дожить свои жизни в условиях свободы и культуры. Бердяеву же открыло дорогу к мировой известности».  

 А что же те, кто был исключен из списков высылаемых?  Одни все-таки были репрессированы, другие сделали неплохую карьеру, у третьих судьба сложилась очень даже неожиданно.

Экономист Кондратьев, которому высылка была отменена, уже через два года был отправлен вместе с женой в командировку в Америку, где ему предлагали остаться. Он отказался, вернулся на родину, до 1930 г. работал в народном хозяйстве, потом был арестован, приговорен к 8 годам заключения и в 1937 г. расстрелян.

Специалист в области теоретической гидравлики профессор Куколевский также был исключен из списка пассажиров «философского парохода». Впоследствии получил звание заслуженного деятеля науки и техники РСФСР, в 1943 г. был удостоен Сталинской премии. Умер своей смертью.

 Известный по роману-утопии «Мы» писатель Замятин сначала провел месяц в тюрьме, потом высылка была «отсрочена до особого распоряжения». Его книги выходили в России вплоть до 1929 г, когда в ответ на жёсткую критику и травлю он вышел из Союза писателей. Через два года Замятин с личного разрешения Сталина выехал за границу. Сначала жил в Берлине, потом перебрался в Париж., где вполне плодотворно работал. В 1934 г. с одобрения Сталина, находясь за рубежом, вновь вступает в реорганизованный Союз писателей России, после чего участвует в антифашистском Конгрессе писателей как член советской делегации. До конца жизни сохранил советское гражданство. Скончался в 1937 г. в Париже, где и похоронен. 

Фонограмма радиопередачии